Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 - Gordon S. Wood

объясняющим изменение его мышления; но не менее важна была и его глубокая дружба с Джефферсоном. Хотя Мэдисон был более критичным и сомневающимся мыслителем, Джефферсон, который был старше Мэдисона на восемь лет, демонстрировал интеллектуальную мощь, которая впечатляла его младшего коллегу. Джефферсон знал больше вещей и прочитал больше книг, чем любой другой американский лидер (за исключением, пожалуй, Джона Адамса), и, в отличие от Мэдисона, он жил в Европе и не понаслышке знал о великом просвещенном мире за пределами Америки.

По разным причинам Мэдисон склонялся к тому, чтобы подчиняться своему старшему другу, готовый "всегда", как он сказал ему в 1794 году, "принимать ваши приказы с удовольствием".21 Мэдисон, однако, никогда не был настолько почтительным, чтобы не подвергать сомнению некоторые из необычных идей, которые Джефферсон был склонен выдвигать. Например, в 1789 году Джефферсон изложил Мэдисону свою идею о том, что ни одно поколение не должно быть связано действиями своих предшественников. Джефферсон подхватил эту идею во время дискуссий в либеральных парижских кругах и нашел ее привлекательной, тем более что он осознал, насколько обременительными были его личные долги. "Одно поколение, - говорил он Мэдисону, - для другого - как одна независимая нация для другой". Согласно своим сложным, но сомнительным расчетам, основанным на демографических таблицах французского натуралиста графа де Бюффона, Джефферсон пришел к выводу, что одно поколение длится около девятнадцати лет. Поэтому, заключил он, "принцип, согласно которому земля принадлежит живым, а не мертвым", означает, что все личные и национальные долги, все законы, даже все конституции должны истекать каждые девятнадцать лет.

Ответ Мэдисона на эту странную идею был образцом такта. Сначала похвалив Джефферсона за "множество интересных размышлений", которые наводит его идея автономии поколений, Мэдисон мягко разрушил ее за то, что она "не во всех отношениях совместима с ходом человеческих дел". Он указал на то, что некоторые долги, например те, что возникли в результате Американской революции, на самом деле были сделаны на благо будущих поколений. Кроме того, если каждые девятнадцать лет отменять все конституции и законы, это, несомненно, подорвет доверие между людьми и породит борьбу за собственность, которая развалит общество. Тем не менее он признавал, что, возможно, у него был лишь глаз "обычного политика", неспособного воспринять "возвышенные истины... открывающиеся через посредство философии".22

Мэдисон знал своего друга и понимал, что причудливые и преувеличенные мнения Джефферсона обычно компенсировались его практичным и осторожным поведением. Как позже заметил Мэдисон, Джефферсон имел привычку, подобно "другим великим гениям, выражать в сильных и округлых выражениях впечатления момента".23 Действительно, зачастую именно разница между импульсивными мнениями Джефферсона и его расчетливым поведением заставляла многих критиков обвинять его в лицемерии и непоследовательности.

Возможно, именно невинность и непрактичность многих взглядов Джефферсона - их утопичность - привлекла более трезвомыслящего и скептически настроенного Мэдисона. Видение Джефферсона о мире, свободном от принуждения и войн, от накопившихся долгов и правил прошлого, от коррупции - это видение было вдохновляющим противоядием от рутинного, обыденного и будничного мира политики Конгресса, с которым Мэдисону часто приходилось сталкиваться. Во всяком случае, Мэдисон развил свои собственные утопические взгляды на использование коммерческих ограничений в международных отношениях и в этом вопросе в итоге стал даже более дальновидным, чем его наставник. Но он всегда оставался верным протеже, ответственным за грязную работу в сотрудничестве. Поскольку Джефферсон не любил личных столкновений и полемических обменов, он предоставил Мэдисону писать защищающие его статьи в прессе и прорабатывать детали их противостояния программе Гамильтона.

В 1791 году, когда критика финансовой политики Хэмилтона и ее поддержки со стороны "биржевых дельцов" и "спекулянтов" усилилась, защитники правительства предприняли ответные меры. В 1789 году Джон Фенно основал свою яростную федералистскую газету "Газета Соединенных Штатов", надеясь, что она станет официальной газетой правительства страны, призванной поддерживать Конституцию и национальную администрацию. Но вскоре газета перешла от простого прославления федерального правительства к его защите от критиков. Для этих критиков публикация Фенно "Рассуждений о Давиле" Адамса стала последней каплей. Джефферсону казалось, что "Газетт" превратилась в "газету чистого торизма, распространяющую доктрины монархии, аристократии и исключения влияния народа".24

Джефферсон и Мэдисон были достаточно обеспокоены распространением антиреспубликанских, по их мнению, взглядов "Газетт", чтобы вступить в переговоры с поэтом Филипом Френо о редактировании конкурирующей филадельфийской газеты. Получив предложение занять должность переводчика в Государственном департаменте и другие обещания поддержки, Френо в конце концов согласился. Первый номер его "Национальной газеты" вышел в конце октября 1791 года.25 К началу 1792 года газета Френо утверждала, что планы Гамильтона являются частью грандиозного замысла по подрыву свободы и установлению в Америке аристократии и монархии. В то же время Джефферсона называли прославленным патриотом, защищающим свободу от коррупционной системы Гамильтона. Хотя организованной партии еще не существовало, в 1791 году в Конгрессе возникло нечто под названием "республиканские интересы", ядром которого стала делегация Виргинии.

Френо и его газета фактически изменили условия национальных дебатов. Он представлял политический конфликт не как состязание между федералистами и антифедералистами, а как борьбу между монократами или аристократами с одной стороны и республиканцами с другой. Как признавал Гамильтон, эти новые термины были совсем не в пользу федералистов. Одно дело - представить противников федералистов как врагов Конституции и Союза; совсем другое - описать их как защитников республиканства против монархии и аристократии. И все же, к огорчению федералистов, "Национальная газета" Френо теперь могла открыто заявить, что "вопрос в Америке стоит уже не между федерализмом и антифедерализмом, а между республиканством и антиреспубликанством". Поскольку пресса редко публиковала материалы с подлинными подписями - большинство из них были анонимными или написанными под псевдонимом, - обвинения, бросаемые в газетах, не отличались особой сдержанностью. Когда газета Френо с горечью обрушилась на правительство федералистов за то, что оно лукаво поощряет монархию и аристократию и подрывает республиканский строй, Гамильтон в ответ в "Газете Соединенных Штатов" Фенно выступил с прямыми нападками на Джефферсона. Он назвал госсекретаря интриганом, замышляющим уничтожить Конституцию и власть национального правительства.26

Это политическое разделение быстро вышло за пределы прессы. Хотя американцы повсеместно враждебно относились к идее партий, в 1792 году наблюдатели впервые заговорили о партиях в Конгрессе, причем то, что Мэдисон назвал "Республиканской партией", представляло радикальных вигов XVIII века или "оппозицию страны" народа против коррумпированного влияния федералистского "суда". Республиканцы стали опираться на либертарианские идеи британских радикальных вигов XVIII века - идеи, которые были неотъемлемой частью колониального мышления американцев в годы, предшествовавшие революции.27

Джефферсон проникся этими идеями, но ему было трудно возглавить оппозицию. Он оказался в неловком положении, если не сказать больше. Он поставил на службу правительству врага администрации,